Андрей Стеганцев

Самолёт покружит над палево-желтым
пыльным городом.
 
Упруго ударят колеса в бетон,
тело рванет вперед при торможении.
 
Длинный и светлый коридор,
паспортный контроль,
багаж,
дьютик,
таможня.
 
Отошлю ушлых таксистов,
ломая себе гортань
непокорным айном: Дабаа.
 
На улице оглушит зной и жар от асфальта.
Найду свой автобус, устроюсь поудобнее —
путь предстоит не близкий.
Машина тронется; выдохну:
альхадмулилля, эна филь бейт.
 
Глядя на проплывающий за окном чужой и 
ставший уже знакомым город, затоскую о 
доме. 

Я увидел море в первый же день.
 
Ровная отсыпанная площадка
резко обрывалась вниз:
топкая низина-марш, сахарно-
белоснежная скальная гряда — и 
за ней взрыхленная поверхность
воды цвета железистой бирюзы,
темнеющая и синеющая к горизонту.
 
В последующие дни я часто приходил
на это место, центрировал штатив,
и, пока запускался приёмник,
просто сидел на оградке пункта,
глядя вперёд. Вид моря немного
успокаивал.
 
Когда контроллер противным
скрежетом сообщал, что все готово,
я нехотя прикручивал на веху ровер
и начинал съёмку.

На месте хранилища топлива была
гора.
Котлован ещё не был выкопан, но 
по периметру земля уже была почти
спланирована в отметку.
 
Контур будущего уже был намечен.
 
Место ещё жило своей прежней
жизнью. Где-то в районе машзала
росла здоровенная финиковая пальма.
 
Апрель: пустыня цвела, луг был словно
усыпан желтком мелких цветов, а у 
носков ботинок жались крошечные маки.

Я мечтал увидеть сокровища гробницы Тутанхамона
с 11 лет.
 
Мне 44: увидел — красиво.
 
Литьё, инкрустация, чеканка.
 
Давняя мечта, кажется, исполнилась.
Но от золота быстро начинает мутить.
 
Для мумии выгорожена отдельная клетушка. Голые
стены, стеклянный параллелепипед, отведенный
под тело фараона — почему-то пустой — и небольшая
витрина в глубине.
 
В ней — две крошечных мумии мертворождённых
дочерей царя, похороненные с ним.
 
Где-то 5 и 9 месяцев.
 
Они не прожили ни дня, — но были погребены как
часть его семьи, по обряду — льняные бинты, маска,
саркофаг.
 
И один на двоих — инвентарный номер, да индекс:
317а/317b.
 
Я смотрю на тельца, и меня трясет у бронированного
стекла словно в приемном покое.

Говорят, некоторые вещи невозможно
понять, не пожив.
 
Может, оно и так.
 
Но некоторые точно лучше забыть, не 
прожив.
 
Но не выходит.